en

http://di.mmoma.ru/news?mid=1639&id=555

 

Стихия тишины
 
 
 
Как обозначить способность увидеть в кругах расходящихся на воде камень, погружающийся на глубину? В колеблемых стеблях - силу ветра? Сквозь строки читаемого письма разглядеть выражение глаз писавшего? В каждом происшествии обозреть его существо, узнать первопричину случившегося и предвидеть его исход, памятуя о том, что сами события происходят в своей нераздельной целостности воплощений и внутренних содержаний, замыслов и последствий?
 
Сергей Соболев создает произведения, в которых точность определения таких соответствий совпадает с воплощенной им формой: форма становится облачением идеи, идея - явственным содержанием формы. Художник дает своим замыслам определенное вместилище, которое оказывается верным совпадением, соразмерностью, конгруэнтностью вкладываемым смыслам.
 
Полная мера задуманного точно сходится с воплощенным объемом, который и не скуден и не избыточен, но органичен для своего содержания. Началом создания нового произведения становится поиск тождества двух составляющих, возможность их полного совпадения.
 
Объекты Сергея Соболева обретают свою целостность в отсутствии пустот, недоговоренностей или намеков, раскрываясь точностью замысла и чистотой воплощения. В то же время они не предполагают однозначного прочтения, образуя сложную целостность, отражая метафорическую многомерность выраженных идей.
 
Одна из его работ «Кокон» - образ крепко спеленутого младенца, полностью скрытого от нашего взора - складки ткани делают ребенка абсолютно невидимым внешнему миру. Так появившийся на свет человек долгое время для нас остается лишь загадкой, тайной еще не раскрывшейся нам души. Так же и мелькнувшая мысль, задумка или идея не сразу становятся явственными. Так и проживаемый нами данный миг имеет в себе ростки не известного до поры будущего. Отталкиваясь от реального впечатления, художник переводит сам образ события в повод и способ осмысления мира, указывая на то, что все происходящее с нами способно дать нам ответы о нас самих и о нашей жизни. Говоря об этой работе, художник развертывает образ «неизвестности внутри, неизвестности снаружи, неизвестности повсюду» и потом будто открывает изнанку мысли М. Монтеня о том, что подлинным зеркалом нашего образа мыслей является наша жизнь:
 
 
 
«Он не знает нас и что его ждет впереди.
 
Мы не знаем его и что ждет нас впереди.
 
Никто не знает, чем обернется знакомство.
 
Все ждут неизвестность.
 
Но каждый представляет себе только то, чем сам и является.
 
Наши представления и ожидания это и есть мы».
 
 
 
Причиной тяготения к метафорической насыщенности произведений может быть присутствие чуткого внутреннего зрения, связанное с восприятием неполноты видимой реальности. Подозрения об этой неполноте, появились вероятно, при первых же попытках осмысления человеком действительности. В 4 в. до н. э . Платон сформулировал то, что прежде существовало как наитие: истинна не та изменчивая реальность, что открыта нашему взору, но другая - невидимая, постоянная, предвосхищенная в совершенных формах, видимая лишь духу. Несравненная белизна, совершенная гармония, высшая справедливость... Эти незримые и открытые разуму сущности, Платон назвал идеями, то есть образами, вечными образцами для видимого. Так он показал нам, что ум видит отчетливее глаз (о чем так хорошо говорил Ортега-и-Гассет в своей книге «Две главные метафоры»).
 
И теперь философы по-прежнему обозначают присутствие невидимого в видимом. Среди них Жак Лакан, считающий, что искусство вводит в изображение невидимое, подводя нас тем самым к рождению и онтологии самой формы. Среди них и Жорж Диди-Юберман, приглашающий «закрыть глаза», чтобы увидеть незримое. По его представлению именно невидимое наделяет объект искусства подвижностью - мерцание, пульсация, единовременное присутствие и отсутствие образа, его возникновение и исчезновение, постоянное ускользание от мгновенного настоящего, обнажение все новых пластов смыслов. Именно эти свойства присущи скульптурам Сергея Соболева: многозначность, неуловимость формы, которая изменяется без конца при перемене ракурсов, от ее соприкосновений со светом. Эти свойства - свидетельства явных взаимодействий объекта и пространства, их многочисленных взаимосвязей. Ведь фактически форма остается неизменной и ее трансформации мнимы. В описании к одной из своих работ («Сосуд») автор отмечает постоянство формы и изменчивость содержания, сосуд он сравнивает с человеком:
 
«Какой он, сколько может в себя вместить и чувствует ли в этом потребность вообще. «Анатомия» сосуда говорит о его характере и возможностях. Пример как форма, оболочка обуславливает содержание». Автор приводит в своих работах и другой пример, когда, напротив, содержание определяет онтологию формы. Когда идея будто одухотворяет форму, придает ей дыхание жизни, что и принуждает и ее, и существующий контекст изменяться: тогда линии и объемы, свет и тени, взаимодействуя преломляют пространство. Получается, что объект сам обозначает для себя контекст, который также может быть непостоянным и склонным то к сокращению, то к увеличению, то существуя лишь имплицитно, то доходя до бесконечности, до абсолюта неизвестного.
 
Цвета, которые выбирает автор для своих объектов преимущественно ахроматические - белые и оттенки серого. Белый цвет - цвет, мгновенно апеллирующий к архетипам и ассоциациям, цвет чистоты и гармонии, молока, первого цветения, начала жизни, цвет самого света. Для скульптуры это значимая особенность: когда поверхность становится как будто не отделеной от воздушного пространства, а проницаемой, слитой со светом, перетекающим в него, при этом сохраняющей свои очертания - границы-швы. Эти работы, наполненные внутренним сиянием, сразу же отчетливо заявляют о себе, давая точную знаковую информацию, отпечатываются в сознании и начинают самостоятельный внутренний диалог, не пропадая из поля внутреннего зрения.
 
 Другие объекты, напротив, едва заметны. Почти невидимыми делает их серый цвет. В этом их качестве проявляется способность к мимикрии, незримости присутствия. И здесь вновь вспоминается Диди-Юберман и его книга «То, что мы видим, то, что смотрит на нас», с ее зрителем, захваченным визуальным. Эта идея «рязанских пирогов с глазами» предполагает некую внутреннюю жизнь материального объекта.
 
Не случайно как и Жорж Диди-Юберман, так и современные теоретики искусства (Розалинд Краусс, например) нередко прибегают к биологическим коннотациям: пульсация, биение сердце, приливы и отливы, дни и ночи. Вероятно, не случайно и то, что и Сергей Соболев часто обращается к антропоморфной тематике или отдает предпочтение вытянутым упругим формам с совершенно выверенными абрисными линиями, что делает его работы близкими природным образам. Скульптуры С.Соболева становятся застывшими мгновениями существующего, с их внутренними колебаниями, ощутимой, источаемой ими энергией.
 
Так, отталкиваясь от целостности события осуществляется переход к определению целостности бытия. Для Сергея Соболева импульсом к созданию произведений, как правило, становятся явления собственной жизни. Он познает онтологические ее особенности и закономерности, видя в текущих обыденных событиях, (проживаемых почти незаметно) глубину и значимость пройденных дней, их внутреннюю силу, служащую мотивом для последующих неизбежных изменений, для движения во времени. Произведения Сергея Соболева становятся сугубо личным, но в тоже время открытым, прозрачным диалогом с Богом и людьми, с миром вещей, идей, энергий. Одна из его работ особенно притягательна открытым финалом в таком диалоге. Это - «Течение», скульптура удлиненной формы, схожей с двумя соединенными тонкими лодками, или стеблями или с необычной двустворчатой раковиной, две части сходятся в движении, подобно смыкающимся ладоням. Автор раскрывает сущность этой работы казалось бы определенно: «Бывает так, что люди движутся в одном направлении, тогда им ничто не мешает объединиться», но в тоже время он затрагивает извечную тему общности и целостности в единении двух величин. Становятся ли они одним соединившись? Не утрачивают ли они своей самости при этом? Возможно ли оставаться самостоятельным и быть частью целого? И казалось бы ответ ясен, но он относим к тем жизненным откровениям, которые требуют быть прочувствованными, пережитыми, постигнутыми, а не умозрительными. Художник улавливает это состояние так: «Соединение двух схожих форм в одну, не изменяя своей природе. Не меняя ни направления, ни скорости собственного течения» и в поисках собственного ответа, он адресует нас уже к своим личным значимым переживаниям и внутренним созвучиям.
 
Особенная задача скульптора - изображение неразличимости и полного тождества идеального и реального. Его произведения могут открываться как способ постижения мироустройства, его непреложных законов и закономерностей, скрытых от нашего прямого взгляда, но незримо присутствующих, будто разлитых в этом мире вместе со светом, играющим на поверхностях форм. Художник постигает неприметные, растворенные в каждом из дней сложные взаимодействия, связи, сосредоточенные в переживаемом моменте и вобравшем в себя уже случившееся, возможное, потенциальное, вероятное. Это свойство делает скульптуры Сергея Соболева, наполненным внутренним действием, открытым к взаимосвязям. Истина, которую взыскует художник, постоянна, но не статична, напротив, она находится в непрерывном движении, будто пронизанная дыханием жизни. Наверно поэтому его работы, с их склонностью к переменам и преображению пространств (но и с их внутренним постоянством), с их способностью тонко взаимодействовать со светом, так волнующи. При этом, подобно платоновским идеям, они лишены чувственности, спокойны, чисты и совершенны. Как молчание, с его зримой и незримой глубиной значений, с его исчерпывающей полнотой. Как тишина, всегда связанная со звуком, предшествующим ей или ожидаемым ею. Как тайна, что открывается лишь тем, кто сумеет ее уберечь.
 
Юлия Кульпина